Психологи объяснили, когда ненормативная лексика становится сигналом бедствия Поделиться
3 февраля — День борьбы с ненормативной лексикой. Сегодня он актуален как никогда: научный сотрудник Института русского языка имени
В.В.Виноградова РАН Владимир Пахомов на днях заявил журналистам, что россияне стали больше материться. С чем это связано? И почему бесполезно бороться с ненормативной лексикой в публичном поле? Этот вопрос мы задали психологам.
Фото: freepik / freepik.com
тестовый баннер под заглавное изображение
Психолог Александра Боровикова считает, что мат — это индикатор социального напряжения. Чем больше в обществе тревоги, агрессии и внутреннего давления, тем чаще люди прибегают к ненормативной лексике.
— Мата стало больше, особенно заметно в детской среде, — говорит Боровикова. — Сегодня много матерятся и в школе, и даже в детском саду. Причем среди сверстников это уже не воспринимается как что-то плохое или выходящее за рамки. Подростки ругаются в общественных местах и транспорте, не сдерживаются даже рядом со взрослыми. Отношение к ненормативной лексике изменилось, в ней перестали видеть недопустимое.
Во многом это связано с тем, что взрослые сами стали меньше себя контролировать. Дети копируют такую модель поведения. Если родители так говорят, значит, это допустимо.
Изначально мат считался запретной лексикой, потому что многие такие слова связаны с темой телесности и сексуальности, которая долгое время была табуирована. Запрещенные слова выполняли еще и функцию эмоциональной разрядки. Когда человек ударился или резко испугался, он мог выругаться потому, что использовал то, чего обычно не позволяет себе. И за счет этого сбрасывал напряжение.
Поэтому чаще всего мат закреплялся в среде с повышенным стрессом и давлением: на стройке, в военной среде, в местах лишения свободы. Там выше уровень напряженности и жестче требования к самоконтролю, поэтому ругань становилась способом выплеснуть эмоции. То же можно было встретить у врачей скорой помощи или реанимации: в тяжелых условиях люди могли позволить себе более жесткую лексику, но при пациентах все равно старались не ругаться — подобное считалось дурным тоном. Сейчас эта граница во многом стирается.
А границы стираются, потому что растет общее социальное напряжение: на людей давят политические события, изменения в социально-экономической ситуации. Беспокоит инфляция, ощущение, что денег не хватает, постоянная неопределенность: люди не понимают, что будет завтра. Смесь тревоги, ожидания неизвестного и общего стресса поднимает градус раздражения в обществе.
При этом раньше напряжение часто сбрасывали другими способами. Например, бытовая драка в 80-е годы воспринималась как обычная ситуация: зацепились, слово за слово, подрались, затем могли и помириться, обняться и вместе выпить пива. Смысл был в разрядке: напряжение, накопленное в теле и психике, выходило наружу, человеку становилось легче.
Были и другие «клапаны». Например, существовал образ «трамвайного хама»: человек ездит в общественном транспорте, чтобы, условно, наговорить гадостей окружающим, кстати, зачастую даже без мата. То же самое могло происходить в очередях или в компаниях: поругались, поскандалили — тоже разрядка. Это такой словесный, вербальный способ сброса напряжения. В целом это воспринималось как что-то привычное, в порядке вещей.
А если говорить о конструктивных способах снятия напряжения, о тех, которые действительно разгружают психику, то это были традиции: домашние застолья, большие компании за длинным столом, коллективное пение. Сейчас это почти утрачено.
Кстати, бабки на скамейках с семечками — тот самый жанр сплетни, он тоже работал как способ сброса напряжения. Для пожилых женщин это было почти традицией: посидеть у дома, обсудить соседей, перемыть кости. Как правило, без мата, на вполне приличном языке. Но эмоционально это помогало: поговорили, выпустили пар, «опустошились» и сняли внутреннее давление.
Сегодня нет дворовых лавочек, семейных застолий с общим пением, почти не осталось уличных драк «слово за слово», не встретишь и классического «трамвайного хама». Все это либо вытеснилось, либо стало восприниматься как что-то неприличное или кринжовое. А напряжение никуда не делось, оно только растет. Чем сильнее внутреннее давление, тем больше человеку нужен сброс. И в этой логике мат становится удобным клапаном: напряжения много, сбрасывать приходится регулярно, и это постепенно входит в привычку. Человеку становится чуть-чуть легче, и он закрепляет этот способ.
Но есть неприятная сторона: когда человек начинает постоянно использовать такую лексику, она перестает работать как разрядка. Пропадает эффект! Уже не получается выпустить пар за счет запретного слова.
Еще один важный фактор — соцсети и короткие видео. Люди потребляют огромный объем контента, где мат подается как нормальный элемент разговора. Для создателей такого контента это выгодно: формат на короткой дистанции, будто сидим рядом и болтаем без официоза. Зрителю это льстит, такие ролики набирают аудиторию. И когда человек привыкает к тому, что слышит с экрана или читает в виде текста, это становится образцом нормы.
Раньше образцом являлась чистая, грамотная речь, плюс существовали ограничения, далеко не всё можно было написать или произнести публично. Сейчас мат читают, слышат в песнях, видят в видеоконтенте, и у человека складывается ощущение, что это нормально и допустимо. Дополнительно влияет и пример «сверху», когда должностные лица, условно, судьи, полицейские и другие позволяют себе такую лексику при гражданах — и это считывается как разрешение. Если вышестоящий может, значит, и мне можно. Вот такой фактор тоже подталкивает к тому, что граница размывается.
«Общество переходит на «аварийный режим» коммуникации»
Психолог Владмира Симуран объяснила, что рост употребления мата в обществе — всегда социально-психологический барометр.
— Во-первых, сейчас рушатся в чем-то привычные опоры — экономическая стабильность, планы на будущее, — говорит Симуран. — Психика человека ищет способ восстановить способность влиять на ситуацию. Мы не можем контролировать курс валют или цены, но можем послать эту ситуацию, дав ей грубое, емкое определение. Это мгновенный, но мощный акт психологического сопротивления.
Во-вторых, хронический стресс и тревога истощают ресурсы, самоконтроль и социальные фильтры. В условиях когнитивной перегрузки мозг выбирает самый короткий и энергоэффективный путь выражения — эмоциональные выкрики, коими и является мат. Это не признак деградации нации, а закономерная физиологическая реакция на длительное давление. Общество переходит на «аварийный режим» коммуникации.
В-третьих, в атмосфере всеобщего напряжения работает эффект эмоционального заражения. Мат, как маркер своих и способ снятия стресса, распространяется в группах, становясь негласной нормой. Особенно это заметно в цифровой среде, где короткие сообщения с использованием нецензурной лексики для усиления получают больше вовлеченности.
В ситуации перманентной тревоги мат выступает как элемент психологической защиты. Грубая речь создает образ жесткости, неуязвимости и силы. Это попытка оградить внутреннюю хрупкость и растерянность внешней показной агрессивностью.
Увеличение доли матерной лексики в публичном поле — не причина падения нравов, а точный индикатор роста отрицательных эмоций, которые не находят адекватного, социально одобряемого выхода.
— Становится ли легче, когда материшься?
— В краткосрочной перспективе становится легче. И этому есть несколько научных объяснений. Произнесение матерных слов активирует центр эмоций, происходит выброс адреналина и эндорфинов — естественных обезболивателей и гормонов хорошего настроения. Это прямой биохимический способ снизить стресс и боль.
Мат позволяет осуществить мгновенную эмоциональную разрядку. Невыраженная эмоция, особенно гнев или страх, — это энергия, которая остается в теле, вызывая мышечные зажимы, давление, тревогу.
Исследования показывают, что мат повышает болевой порог и толерантность к дискомфорту. Доказано: человек, кричащий матерное слово, держит руку в ледяной воде на 30–50 процентов дольше. Мозг переключает фокус с обработки болевого сигнала на мощный эмоциональный акт.
Назвав обидчика, ситуацию или неудачу матерным словом, человек совершает символический акт мести или отвержения. Это восстанавливает нарушенное чувство собственного достоинства и справедливости. Мозг интерпретирует это как микропобеду.
Но есть важное замечание, это облегчение — кратковременное, как аспирин при воспалении. Оно снимает остроту переживания, но не работает с его причиной. Более того, регулярное использование этого механизма может формировать поведенческую зависимость, когда мозг привыкает сбрасывать напряжение только этим способом, не обучаясь более сложным стратегиям эмоциональной регуляции.
— Людям, которые никогда не матерятся, живется сложнее?
— Не обязательно. Если человек не матерится, потому что обладает развитым эмоциональным интеллектом и богатым словарным запасом, ему живется легче. Он может точно идентифицировать и назвать свою эмоцию, найти решения или формы разрядки в спорте, творчестве, общении.
Однако если человек не матерится из-за жестких внутренних запретов и подавляет эмоции, ему живется тяжелее. Невыраженная энергия гнева или страха никуда не девается. Она может превратиться в психосоматику: гипертонию, проблемы с ЖКТ, головные боли; пассивную агрессию: сарказм, игнор, саботаж; внутреннее саморазрушение: тревожные расстройства, депрессию, низкую самооценку.
Мат — это глубоко укорененный в нашей психике и культуре феномен. В кризисные времена его всплеск закономерен и выполняет роль коллективного клапана давления. Бороться с ним как с симптомом бесполезно и даже вредно. Гораздо продуктивнее работать с причинами, которые к нему приводят: с коллективной травмой, фрустрацией, эмоциональной неграмотностью.
А вот когда мат становится единственным инструментом для выражения всего спектра чувств — это сигнал бедствия, требующий внимания не лингвиста, а психолога.
